posted by admin on Фев 28
Новые времена грядут. Решает медведь выйти посмотреть, как там дела, скоро ли в путь на прошлогодние брусничные пригорки? Выйдет утром по крепкому насту, пройдет сотню метров, вернется к берлоге. На ночь укрывается в ней. Так в иную весну проходит несколько дней, медведи ждут какого-то сигнала. Этот сигнал – свет, -|-120С дневной температуры воздуха и состояние снегового покрова. .Особенно залеживаются медведицы с медвежатами, они по понятной причине, (малые детушки) берлоги покидают последними. Но все это в Прибайкалье происходит в течение месяца. Первыми уходят почти полностью израсходовавшие запас жира молодые медведи, после взрослые, затем старые. Решающее условие – упитанность зверя; мало накопившие жира поднимаются пораньше, эти весной самые агрессивные.
В февральские морозы в теплом сумраке берлоги рождаются медвежата: один, два, реже три (самцов и самок поровну в популяции). Рождаются будущие «хозяева летней тайги» до изумления крошечными, всего по 500 граммов! Природа и эволюция и здесь рассчитали правильно – куда в тесноте девать крупных детенышей, откуда матери без питания брать им много молока? Но растут зверьки быстро, через три месяца они весят по 8 килограммов и, прибавляя в сутки по 1200- 1300 граммов, по выходе на волю начинают есть первую зелень. Рождаются они слепыми, с закрытыми слуховыми отверстиями, без зубов, с обязательным белым ошейничком. Чудесный новый мир в виде интерьера маминого жилища открывается медвежатам через 30 дней. Почти все пространство занимает теплый, мягкий мамин бок, сверху свисают тоненькие корешки и их можно подергать . беззубым ртом. Полагают, что полного роста медведи достигают в 10-12 лет. Продолжительностью их жизни со времен Брема считается 47 лет (в зоопарке). В природе звери, живут, вероятно, не более 35 лет. У молодых медведиц после восьми месяцев беременности рождается обычно один медвежонок, зрелые мамаши в Восточной Сибири приносят по два, а то и по три. Размножаться медведи начинают у нас не ранее трех с половиной лет. Исследователь Б. Завадский установил, что медведица может приносить медвежат до восемнадцати лет, и это, видимо, не предел. Известен случай, когда в неволе медведица родила на тридцать первом году.
Подозреваю, что читатель давно уже хочет спросить: а сосет ли лапу медведь в берлоге, как то молва народная утверждает? Нет, в таком смысле не сосет. Но откуда-то пошло же это утверждение! Замечено, что медвежата в неволе сосут иногда свою лапу, так ведь и наши дети не прочь иногда пососать свой пальчик. Известно, что в феврале-марте кожа у медведей на подошвах начинает трескаться и шелушиться. Это происходит, видимо, от длительного экономного расхода воды в организме и, должно быть, сильно беспокоит зверя как боль или зуд. Тогда медведь и начинает усиленно лизать, увлажнять кожу. Известный зоолог С. Огнев говорит, что делает медведь это настолько звучно, что на некотором расстоянии от берлоги слышно. Как-то неожиданно для себя я сделал наблюдение, позволившее получить новое толкование вопроса сосания лапы.
В берлоге температура воздуха на несколько градусов выше, чем снаружи, – происходит отдача тепла телом медведя. О происходящих физиологических реакциях в организме спящего зверя говорит и то, что содержание аминокислот, белка и мочевины в крови не снижается, но мочеиспускание и дефекация прекращаются совершенно. Интересно наблюдение исследователя Рауша.
Это надо представить себе, с какой скоростью от сладкого сна медведь должен был перейти к столь жестокой действительности! Было установлено, что одним-единственным прыжком длиною в четыре метра перепуганный, заспанный Михайло слетел с лежки и по заснеженному лесу промчался единым духом триста метров куда глаза глядят. Через восемь километров, прогулявшись и успокоившись, проклиная, наверное, все на свете, бедный «хозяин тайги» снова устроился досыпать зиму. Столь стремительный рывок от одного состояния к противоположному Тем более удивителен, что у спящего медведя число дыхательных движений всего 12 вместо 35 при бодрствовании. Иногда 2-4 минуты зверь не дышит. Температура снижается с 38 до 29° С. Обмен веществ понижается до 75 процентов. Дальнейшие специальные исследования показали, что реакция в желудке спящего медведя нейтральная, пищеварительный тракт совершенно пуст. В тонком и толстом отделах кишечника находят лишь медвежьи шерстинки, они попадают туда при вычесывании блох перед залеганием, он расходует свой подкожный и внутренний жир. Жир этот окисляется, давая энергию лишь на поддержание минимума биологических реакций. При этом продукты окисления жира, вода в том числе, полностью используются организмом. Часть воды, однако, испаряется при дыхании, осаждаясь в виде буроватого куржака на верхней части чела берлоги. Кстати, по этому признаку можно с расстояния определить, жилая ли берлога. Я, правда, однажды ошибся. Ярким февральским утром на склоне среди ветровала четко увидел – курится парок над выворотом и там лохматенько кучерявится куржачок. С великой предосторожностью подошел и обследовал. Это оказался крошечный родничок, от мороза он спасался под могучим, заваленным снегом выворотом. Его дыхание и пробилось сквозь узенькую щелочку между корнями упавшего дерева.
В обеспеченные кормами годы здоровые медведи за осень накапливают жира до 35 процентов веса своего тела (более ‘/з)- За зиму расходуется 15-20 процентов жира, остальной запас природа расчетливо приберегает на самое голодное время бодрствования с момента выхода из берлоги до появления свежей зелени в мае. Так что неверны кое-где встречающиеся россказни о том, будто из берлоги медведь всегда выходит-де злой и голодный, готовый броситься на все живое. Конечно, теперь они более агрессивны, чем осенью, но не на столько, не везде и не всегда. Все диктуется и определяется главным образом урожаем осенних кормов.
О залегании медведей в зимовьях надо рассказать особо. Такие случаи бывали повсюду в Сибири, и они не так уж редки. Вот типичный пример, о котором рассказал мне охотовед из города Киренска А. Унжаков. Поздней осенью медведь несколько раз подходил к зимовью на одном из притоков Киренги. Затем зверь решительно влез в него и начал «благоустраиваться»: не просто выбросил, но оттащил подальше железную печку, стол, нары, подвесной мотор «Вихрь», посуду, словом, все «лишнее». Надо было видеть его за этим занятием! Затем выдрав несколько половиц, он выкопал под ними яму и в ней залег. Нечего и говорить, насколько опасен для пришедшего на промысел охотника такой «постоялец».
Взрослые здоровые звери у нас в Восточной Сибири при нормальных условиях делают берлоги трех типов: либо она вырыта в сухом грунте, как простая нора у подножия какого-нибудь взлобка, либо под мощную плиту камня (или среди них), либо под корни дерева. Главное, но не единственное требование: она должна быть сухой. Высота снега значения не имеет, звери ложатся и в высокоснежных, и малоснежных районах, по свидетельству Ю. Грачева, на абсолютной высоте до 3100 метров.
В европейской части России в начале нашего века широко известен был интереснейший охотник – исследователь жизни медведя и организатор охот на берлогах Л. Ширинский-Шихматов. Более четырехсот берлог обследовал он, к некоторым из них вытропил след (непроходимых скал и гор там нет) и много думал над тем, что видел. И вот он наставляет: «Если след, делая вторую (особо крупную. – С. У.) петлю, зашел в густую заросль и, выйдя из заросли, подошел к входному следу, то внимание надо сосредоточить на этом выходном следе, служащем окончанием петли». Именно здесь, на второй петле, как уверяет автор, зверь часто «выпячивает» (идет задом наперед) свой след, «осаживая себя задом» в ту чащу, из которой только что вышел. Если выпятки здесь нет, а есть обыкновенная чистая петля, лучше все же не идти следом дальше, но осторожно пробираться стороной, прослеживая след невдалеке. Перед тем как залечь, медведь обычно делает ряд новых петель. Они очень сложны и тянутся иногда на несколько километров, в этом я и сам убедился. Кроме того, зверь делает «сметки», «выпятки» (идет пятясь), забирается на валежины, в бурелом и делает огромные прыжки в чащу. На «берложном» ходу медведь в ряде бесчисленных малых петель делает две большие и ложится, замечает Ширинский-Шихматов, как правило, на второй петле.
Увязался однажды за медведем, идущим к берлоге на Баргузинском хребте, и я. Он прошел около трех часов впереди меня. Шел зверь – это был молодой самец лет трех, – явно избирая самый тяжелый путь: если гористо – то по самым лихим кручам, если на равнине – то специально влезая в самые отчаянные чащобы. Участок почти сплошного ветровала – самый предпочитаемый путь, и здесь медведь непременно запетляет и натопчется так, что один километр по прямой день будешь выправлять, я удачно обрезал такие участки. В пойме реки зверь обязательно залезет в самые густые заросли кустарников. К концу четвертого дня такого пути затащил меня мой объект исследования в самые верховья речки. Впереди чуть ли не стеной поднимались гольцы, а меж ними узкие ущелья – перевалы в другую систему. И уж, конечно, именно туда и последовал мой медведь… «Иди ты хоть еще тыщу километров, – со злостью подумал я, – а мне хотя бы к Байкалу назад до высоких снегов успеть выбраться…»